театр

«Театр не больница. Он не лечит»

Режиссер Роберт Стуруа в театра Et Cetera приступил к постановке «Ревизора». «Огонек» расспросил мастера о комических и трагических параллелях с нашим временем

— Для рождения каждого спектакля существуют свои предпосылки. Почему сейчас вы выбрали именно «Ревизора»? До сих пор вы не увлекались русской классикой…
— Почему же… Я ставил «Бешеные деньги» Островского в Германии и «Трех сестер» и «Чайку» Чехова в Англии. Моим дипломным спектаклем в институте был как раз именно Гоголь — «Женитьба». А с «Ревизором» у меня связано несколько историй. Когда мне было лет 8-9, я попал на генеральный прогон «Ревизора» в Театре Марджанишвили. Это меня так потрясло, что я пришел домой в состоянии эйфории. Не давал спать сестре — изображал ей эту пьесу в лицах. Потом, когда учился уже в 8-м классе, племянник Нины Дорлиак, жены Рихтера, попал в Москве в дурную компанию, и, чтобы вырвать его оттуда, его отправили в Тбилиси. Мы оказались в одном классе. Наш учитель решил обратиться к модному в то время в сумасшедших домах и тюрьмах способах исправления — поставить спектакль и выбрал для этого именно «Ревизора». Я играл Городничего, а Хлестакова — тот самый хулиган. У нас были серьезные репетиции. Но когда мы дошли до третьего акта, стало понятно, что ничего у нас не получается. В итоге мы сыграли «Мистера-Твистера» Маршака. Но я до сих пор помню эту пьесу Гоголя наизусть.

На сей раз, когда мы обсуждали с Александром Калягиным, что я собираюсь ставить, он вдруг признался, что ему было бы интересно сыграть Хлестакова.

— Но у Гоголя ведь сказано, что Хлестаков «молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький». Не очень-то это вяжется с обликом Калягина.
— Я поначалу тоже удивился. Гоголь для меня очень значительная фигура в литературе, и я ничего не посмею менять в его пьесе. Сегодня режиссеры часто становятся драматургами, полностью заменяя автора пьесы, но мне не кажется это правильным. Я стал думать, как оправдать появление именно такого Хлестакова. И представил, что этот герой — Акакий Акакиевич. Его выгнали из департамента, он поехал к себе в деревню. По дороге его ограбили. И вот этот маленький, прошедший все круги ада человек попадает в некий провинциальный городок. Акакий Акакиевич превращается в инфернальное существо, которое мстит людям. Он сталкивается с коррупцией, диким взяточничеством, а когда трезвеет, понимает, что люди, с которыми он общается, губят его родину. Я не хочу раскрывать всех секретов, но могу заверить, что совершенно не меняю текст этой гениальной пьесы. По жанру наш спектакль должен быть трагикомедией.

— Если следовать вашей логике, Городничий в вашем спектакле будет, наверное, не «постаревшим на службе», а молодым человеком?
— Молодым. У нас все герои молодые, кроме Ляпкина-Тяпкина. Мне представляется, что этот судья сидит на своем месте уже лет 15, видимо, имеет на всех досье, а потому все его побаиваются.

— Обычно свои спектакли вы ставите в содружестве с композитором Гией Канчели и художником Георгием Алекси-Месхишвили. Будут ли они участвовать в этой постановке?
— Музыку Гии Канчели я использую, а вот художником будет Александр Боровский. На сей раз сатирическое произведение о России ставит грузин, а мне не хотелось, чтобы это был взгляд со стороны. Мне кажется, когда чужестранцы говорят о проблемах России, то это безнравственно. Я знаю, что коррупция, взяточничество, подкуп существуют у нас, в бывшей империи, повсюду, и Грузия — не исключение. Видимо, это обычная человеческая страсть к лучшей жизни, причем добытая легким путем.

— Текст Гоголя звучит удивительно актуально. Герои пьесы убеждены, что ревизор к ним едет неспроста — «француз нам гадит» и «война с турками близится».
— У меня ощущение, что время стоит. Пьесе почти 200 лет, а кажется, она написана о сегодняшнем дне. Остались те же проблемы — человеческие, социальные, философские. Человечество как будто не меняется. Делаются открытия, появляются новые технологии, но люди остаются такими же. К сожалению или к радости.

— А зритель за последние годы изменился?
— Конечно. Сейчас зритель приходит в растерянном состоянии. Он не понимает, что происходит. Не знает, нужно ли быть честным, сохраняется ли человеколюбие и другие гуманистические ценности. Театр должен сказать: «Успокойтесь. Все так же. Ничего не меняется». Если бы у меня не было этого стимула, я, наверное, бросил бы это дело.

Я воспитывался в то время, когда театр старался, как мог, говорить людям правду. Люди приходили туда, чтобы хотя бы понять, что есть еще в мире какие-то существа, которые вселяют надежду на изменения к лучшему. Мне не хотелось, чтобы это стремление угасало.

— Театр может помочь людям выжить в нашем разделенном, раздираемом противоречиями обществе?
— Театр не аптека и не больница. К сожалению, он не лечит. Единственное, что он может,— напоминать, что зло всегда будет злом, а добро всегда останется добром. Хотя бы на те три часа, пока идет спектакль.

Продолжение интервью вы можете прочитать в источнике