Театральный менеджмент

Тайны Таганки

В одном человеке уместились многие грани ХХ века. Его тестем был легендарный комдив Василий Чапаев, он работал с Юрием Любимовым и Владимиром Высоцким. Его первую роль в кино оборвала бомбежка 22 июня 1941 года. Ему почти 95, а он на своих «Жигулях» в день накручивает до 200 километров.

Сын ссыльных

— Я сын ссыльных, батьку моего сослали с Украины в Архангельскую область. Донецкому краю нужен был лес, и партия решила все очень просто, 18 теплушек битком набили молодыми мужиками и отправили на Север. Лес валить. В один из вагонов затолкали моего отца, он просто под руку попал.

Знаете, подходя к 95 годам своего земного бытия, я пришел к непоколебимому выводу, что источник злодеяния — это человек. Более несовершенного существа на Земле, чем человек, нет и уверен, что не будет.

Отец чудом живой в Донецк вернулся, ему мужики сделали в вагоне с лесом нишу, тесную как нора, дали несколько бутылок воды и сухарей немного. Вот так он в этом деревянном склепе 10 дней и ехал до дому.

Мы жили просто запредельно сурово, кто-то «стукнул», что отец враг народа, и нашей семье пришлось бежать в Таганрог, то, что мы остались живы, считаю настоящим чудом. Но даже в такой атмосфере всеобщего страха меня всегда тянуло к актерскому делу, я очень много читал, никогда не стеснялся публики. Ходил в театральный кружок, меня хвалили за роль мальчика в спектакле «Бородино».

После одного из спектаклей ко мне подошел режиссер городского театра и неожиданно предложил роль Дамиса в спектакле «Тартюф» по Мольеру. Успех был потрясающий, тогда зритель безмерно верил всему, что на сцене. В зрительном зале истерики были едва не обычным явлением.

К нам в Таганрог приехал режиссер Юрий Александрович Завадский, он работал в Ростове-на-Дону, у него был просто замечательный театр. Там играли Вера Марецкая, Ростислав Плятт, Николай Мордвинов. Так вот, Завадский посмотрел один из наших спектаклей и неожиданно говорит мне: » Молодой человек, вам бы не хотелось поучиться на артиста?» Помню, что я только и сумел выдохнуть, что это самая большая мечта моей жизни.

Телеграмма от Довженко

— В тот год желающих поступить в Ростовское театральное училище на курс к Завадскому было человек 300. Меня зачислили, а для жилья нам снимали комнаты в частном секторе. Так получилось, что с Сережей Бондарчуком мы жили в одной комнате.

Помню, он подошел ко мне и сказал: «О, великое искусство, давай с тобой объединяться будем в одной комнате. Ты — артист Таганрогского театра, а я — артист Ейского театра». Так началась наша студенческая дружба.

Бондарчук курил, а сигарет не хватало, вернее, не хватало денег на них. Он мог мне сказать: «Мыкола, пошли погуляем». А «погулять» у нас называлось — пойти на автобусную остановку и пособирать бычки, которые не докурил кто-то. Мы их собирали, приходили домой, он это все шелушил, подогревал на печке и цыгарки крутил. Потом курил.

Вот такая была жизнь, вот такие были мы. А наши отношения с Бондарчуком развела жизнь: где-то в конце марта к нам приехали два сравнительно молодых человека, присмотрелись ко мне, сделали несколько фотографий и уехали. Через неделю получаю телеграмму: «Прошу срочно прибыть пробы в роли Андрея кинофильме «Тарас Бульба». Подпись Александра Довженко.

В тот же день наша дружба с Сергеем Бондарчуком и закончилась, как вы понимаете, не по моей инициативе. Это все не святое искусство. Увы…

Картину снимали в Киеве, прилетел самолетом, меня поселили в шикарную гостиницу и велели отдыхать до завтра. Я совершенно обалдел от всего. Затем меня подстригли «под горшок», и вскорости начались съемки.

Песня вылечила

— Я войну встретил в Киеве, на съемках этой картины. Помню, ранним утром я услышал шум, крик, выстрелы. Открыл дверь на балкон, вижу, как на таком бреющем полете летит самолет с крестами на боку. На соседний балкон вышел заспанный военный.

Я спрашиваю: что это такое? «Маневры киевского военного округа, приближенные к боевой обстановке», — отвечает он. И буквально после этих слов на спящий Киев полетели бомбы…

Я пошел в Киевский военкомат и попросился на фронт. » А ты где родился?», — спрашивают. Ответил, что в деревне. Попросился в кавалерию, мол, месяц снимался в кино и обучен верховой езде.

Мне конь и спас жизнь, в 1942 году на Брянском фронте. Недалеко от знаменитого Бежина Луга мы попали под минометный обстрел, и одна из мин разорвалась под крупом моего коня Кавалера, он, бедолага, погиб, а я был ранен, но жив.

Была и контузия, я долго не мог говорить, ничего почти не слышал. Лечился в одном из госпиталей Москвы, но слух не возвращался. Врачи разрешали гулять, и я как-то добрел до Красной площади. Вдруг грянула песня: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

И чудо! Я ее услышал, у меня мурашки пошли по коже. Вот так ко мне вернулся слух. Разве это не чудо? Для меня самыми гениальными произведениями Великой Отечественной остаются песня «Священная война» и стихотворение Александра Твардовского » Я убит подо Ржевом»…

Работа для Любимова

— Я работал в театре имени Станиславского. В труппе были артисты-фронтовики. Петр Глебов, Аркадий Кругляк, Лев Елагин, атмосфера была очень творческая. Василий Иванович Качалов мог часами читать стихи.

Вообще мое поколение — это поколение с нулевой составляющей цинизма и меркантильности. Вы думаете, как я попал в Театр на Таганке? А тогда было очень популярно Вагановское движение: люди искусства добровольно шли на самые трудные участки работы. Я попросился на работу в «самый плохой театр Москвы». Тогда театр Драмы и Комедии на Таганке просто раздирали интриги, склоки и неприятности. Вот так в сентябре 1963 года я и попал в этот театр. Труппе на первом собрании я честно сказал, что не считаю себя хорошим артистом, а вот директором попробую. Обещал работать на совесть. И слово свое сдержал.

…Юрий Любимов? Это я уговаривал его прийти на работу в Театр на Таганке. Помню, мне очень понравился один из его спектаклей. Встретились в гостях, на нейтральной территории. Юрий Петрович пришел с актрисой Людмилой Целиковской, она тогда была его женой. Разговорились. Любимова звали в Дубну, обещали там жилье. Я ему говорю, что Дубна — это почти 100 километров от Москвы, а с крыши нашего театра виден Кремль. Короче, уговорил.

Надо было еще убедить культурное и партийное начальство Москвы. И это решил. Вместе с Любимовым в театр пришел новый градус творчества и новые спектакли. О любимовских спектаклях заговорила театральная Москва. И не только Москва…

Многие его постановки приходилось выцарапывать из лап цензоров, буквально дрались за каждую сцену и реплику. Любимов сразу кидался в конфликт, а я убеждал, договаривался. Этот баланс и спасал наше общее дело.

Любимов категорически не хотел брать на работу Володю Высоцкого: «Ну зачем нам еще один алкоголик?»… А мне Высоцкого порекомендовала его однокурсница, Тая Додина. Говорила, что он очень талантливый.

— Тая, — говорю я ей, — ну куда я его возьму? У нас по штату 50 человек, а фактически 75!

Она нашла такие слова, которые меня тронули, и я пригласил Высоцкого на прослушивание. Он пришел, показал Челкаша, героя Горького. Вроде не очень. Тогда Высоцкий берет гитару и поет три песни. Любимов спрашивает, а чьи это слова. Володя ответил, что его. На том и расстались…

Я убедил Любимова взять его на три месяца, а там посмотрим. Тогда мы работали над «Героем нашего времени», к юбилею Лермонтова. Высоцкому дали крошечную рольку штабс-капитана с одной репликой: «Натура дура, судьба индейка, а жизнь — копейка. Ну и дурак же ты, братец». Он сделал все гениально. И остался в театре.

ЧИТАТЬ ПОЛНУЮ ВЕРСИЮ